Александр Вышемирский - Охота на Снарка

The Hunting of the Snark
An Agony in Eight Fits

ОХОТА НА СНАРКА
АГОНИЯ В ВОСЬМИ ПРИСТУПАХ

Эта книга, написанная в обычной для Англии форме  "поэзии чепухи", по праву попадает в недлинный список вечных книг. В англоязычных странах Снарка знают все, так же как у нас все знают Остапа Бендера или кота Бегемота. Джек Лондон называет этим именем свою яхту и пишет "Путешествие на Снарке", у нас даже, в России, действует агентство новостей с таким названием, именем Буджума ботаники назвали дерево необычного вида; если покопать - таких примеров найдутся десятки.

Говорят, что сам Кэрролл никогда не отвечал на вопросы, о чем эта книга и кто такой Снарк, считая, что все содержится в самой книге; так что, не нарушая его традиции, дадим только языковый комментарий.

Кэрролл любил придумывать новые слова и в простейших случаях складывал их из двух. Так можно считать, что Снарк состоит из "снейк" - змея и "шарк" - акула, или из "снарл" - рычать и "барк" - лаять; можно с тем же успехом подобрать еще пару дюжин простых английских слов.

Также из двух слов, да еще прямо переводимых на русский, построен "галумф" - гибрид "галопа" и "триумфа". В других случаях кэрролловское слово строится не так прямолинейно - пришлось повозиться, отыскивая  слово "зарый" - русский аналог кэрролловского "beamish".

Кое-что, конечно, пропало при переводе, исчезла  шуточка  Кэрролла, согласно которой все имена и профессии его героев начинаются с одной и той же буквы алфавита, исчезло несколько случаев непереводимой игры слов. Однако в основном здесь все осталось как было, и стиль и подробности сохранены.

Я, собственно, не профессиональный переводчик - инженерствую: физическая оптика, немного электроники, вычислительная математика и программирование.

Думаю, это обстоятельство помогло мне прилично перевести  книгу математика Кэрролла; ведь есть другие переводы, три из них можете посмотреть у М.Мошкова на Lib.ru, но - не советую.

Оригинал

Перевод Е. Клюева (1992)

           Inscribed to a dear Child:
           in memory of golden summer hours
           and whispers of a summer sea

Girt with a boyish garb for a boyish task,
Eager she wields her spade: yet loves a well
Rest on a friendly knee, intent to ask
The tale he loves to tell.

Rude spirits of the seething outer strife,
Unmeet to read her pure and simple spright,
Deem, if you list, such hours a waste of life
Empty of all delight!

Chat on, sweet Maid, and rescue from annoy
Hearts that by wiser talk are unbeguiled.
Ah, happy he who owns that tenderest joy,
The heart-love of a child!

Away, fond thoughts, and vex my soul no more!
Work claims my wakeful nights, my busy days—
Albeit bright memories of that sunlit shore
Yet haunt my dreaming gaze!

            Посвящается дорогому Ребенку:
            в память о золотом лете
            и перешептываниях на солнечном берегу

ГЕРТ… нет, молчу: грозна ты не шутя!
Еще бы - меч, мальчишеский наряд…
Расстанься с ними, сядь ко мне, дитя,
Ты слушаешь? Я рад.

РУДА фантазий - щедрая руда.
Умей - всем силам злым наперекор -
Добыть ее из жизни иногда.
А впрочем, это вздор.

ЧЕТ-нечет, Дева Милая!.. Слова -
Ей-ей, великолепная игра:
Так поболтаем ради баловства,
Твоя душа добра.

Э…ВЕЙ, веселый ветер; прочь, тоска!
В работе дни бегут мои, хотя
Едва ли берег моря, горсть песка
И образ твой забудутся, дитя!

Оригинал

Перевод А. Вышемирского

PREFACE

If—and the thing is wildly possible—the charge of writing nonsense were ever brought against the author of this brief but instructive poem, it would be based, I feel convinced, on the line (in p.4)

“Then the bowsprit got mixed with the rudder sometimes.”

In view of this painful possibility, I will not (as I might) appeal indignantly to my other writings as a proof that I am incapable of such a deed: I will not (as I might) point to the strong moral purpose of this poem itself, to the arithmetical principles so cautiously inculcated in it, or to its noble teachings in Natural History—I will take the more prosaic course of simply explaining how it happened.

The Bellman, who was almost morbidly sensitive about appearances, used to have the bowsprit unshipped once or twice a week to be revarnished, and it more than once happened, when the time came for replacing it, that no one on board could remember which end of the ship it belonged to. They knew it was not of the slightest use to appeal to the Bellman about it— he would only refer to his Naval Code, and read out in pathetic tones Admiralty Instructions which none of them had ever been able to understand— so it generally ended in its being fastened on, anyhow, across the rudder. The helmsman** used to stand by with tears in his eyes; he knew it was all wrong, but alas! Rule 42 of the Code, “No one shall speak to the Man at the Helm,” had been completed by the Bellman himself with the words “and the Man at the Helm shall speak to no one.“ So remonstrance was impossible, and no steering could be done till the next varnishing day. During these bewildering intervals the ship usually sailed backwards.

Из пpедисловия Л.Кэppолла:

Если - а это весьма возможно - пpотив автоpа этой кpаткой, но поучительной поэмы будет выдвинуто обвинение в том, что он пишет чепуху, то оно будет основано, как я понимаю, на стpоке:

"А бушпpит путал с pумпелем шеф иногда."

Пеpед лицом этой печальной возможности  я не буду (хотя мог бы) возмущенно ссылаться на дpугие мои pаботы как на доказательство того, что я не способен писать чепуху; я не буду (хотя мог бы) указывать на высокий моpальный заpяд этой поэмы, на законы аpифметики, так изящно встpоенные в нее, или на благоpодное учение естествознания; я поступлю более пpозаически - пpосто объясню, как такое пpоисходило.

Капитан, котоpый почти болезненно заботился  о  внешнем  виде  коpабля, обычно тpебовал, чтобы бушпpит снимали pаз или два в неделю, чтобы заново покpыть лаком; и не pаз бывало, что когда подходило вpемя ставить его на место, никто на боpту не мог  вспомнить,  к  какому концу судна он, собственно, пpинадлежит. Все знали, что совеpшенно бесполезно спpашивать об этом Капитана - он только ссылался на  Моpской Кодекс и цитиpовал патетическим тоном Инстpукции Адмиpалтейства, котоpые никто из них не был в состоянии понять; так что обычно дело кончалось тем, что бушпpит куда-то кpепили, частенько попеpек пути pумпеля. Рулевой стоял со слезами на глазах: он знал, что это непpавильно, но увы! Пpавило 42 Моpского Кодекса: "Никто не должен pазговаpивать с Человеком за Рулем," - Капитан собственноpучно дополнил словами, - "и Человек за Рулем не должен pазговаpивать ни с кем". Так что пpотестовать было невозможно, pулить тоже было невозможно до следующего покpасочного дня, и в пpодолжении этих злосчастных пpомежутков вpемени коpабль обычно пpосто относило назад.
 

Fit the First. THE LANDING

ПРИСТУП ПЕРВЫЙ. ВЫСАДКА НА БЕРЕГ

“Just the place for a Snark!” the Bellman cried,
As he landed his crew with care;
Supporting each man on the top of the tide
By a finger entwined in his hair.

“Just the place for a Snark! I have said it twice:
That alone should encourage the crew.
Just the place for a Snark! I have said it thrice:
What I tell you three times is true.”

The crew was complete: it included a Boots—
A maker of Bonnets and Hoods—
A Barrister, brought to arrange their disputes—
And a Broker, to value their goods.

A Billiard-marker, whose skill was immense,
Might perhaps have won more than his share—
But a Banker, engaged at enormous expense,
Had the whole of their cash in his care.

There was also a Beaver, that paced on the deck,
Or would sit making lace in the bow:
And had often (the Bellman said) saved them from wreck,
Though none of the sailors knew how.

"Место прямо для Снарка!"- вскричал Капитан,
Выгружая команду на сушу,
Чтоб никто впопыхах не свалился с борта,
Аккуратно держа их за уши.

"Место прямо для Снарка! Я дважды сказал.
Я всегда повторяю нарочно.
Место прямо для Снарка! Я трижды сказал.
Что три раза скажу - то уж точно."

Перечислим команду: вот мистер Башмакс,
Шляпный мастер, чтоб шляпы чинить,
Адвокат, чтоб возможные ссоры замять,
И Оценщик, чтоб все оценить.

Бильярдный Маркер обыграл бы их в миг,
Ободрал бы их в пух и в два счета,
Но Банкир был нанят, и он сразу привык
Все их деньги держать на учете.

Дальше Бобр - этот спал, каждый вечер гулял,
Тетиву мог часами сплетать.
Говорят, он не раз от крушенья их спас,
Только как? - вам не смогут сказать.

There was one who was famed for the number of things
He forgot when he entered the ship:
His umbrella, his watch, all his jewels and rings,
And the clothes he had bought for the trip.

He had forty-two boxes, all carefully packed,
With his name painted clearly on each:
But, since he omitted to mention the fact,
They were all left behind on the beach.

The loss of his clothes hardly mattered, because
He had seven coats on when he came,
With three pairs of boots — but the worst of it was,
He had wholly forgotten his name.

He would answer to “Hi!” or to any loud cry,
Such as “Fry me!” or “Fritter my wig!”
To “What-you-may-call-um!” or “What-was-his-name!”
But especially “Thing-um-a-jig!”

While, for those who preferred a more forcible word,
He had different names from these:
His intimate friends called him “Candle-ends,”
And his enemies “Toasted-cheese.”

“His form is ungainly — his intellect small —”
(So the Bellman would often remark)
“But his courage is perfect! And that, after all,
Is the thing that one needs with a Snark.”

He would joke with hyenas, returning their stare
With an impudent wag of the head:
And he once went a walk, paw-in-paw, with a bear,
“Just to keep up its spirits,” he said.

He came as a Baker: but owned, when too late —
And it drove the poor Bellman half-mad —
He could only bake Bridecake — for which, I may state,
No materials were to be had.

И еще человек был, известный за то,
Что забыл он во время посадки:
Зонт, часы, абажур, керогаз, решето
И одежду - всю в полном порядке.

Было сорок два очень больших сундука,
И на каждом написано имя;
Но он как-то забыл указать этот факт -
И расстался с вещами своими.

Потеря одежды - пустяк - потому,
Что он был в девяти пиджаках
И в трех парах ботинок, но горе ему -
Он забыл имя на сундуках.

Откликался на "Эй!", на любой громкий крик,
Например: "Провались!" или "Стой!",
И на "Как бишь тебя!", и на просто "Старик!",
Но особенно на "Черт с тобой!"

А иные подчас выражались сильней,
Так что впору поставить пунктир.
Также звали по злобе "Огарок" и "Змей",
А по-дружески - "Плавленый Сыр".

"Его вид неуклюж, интеллект невысок, -
Так о нем говорил Капитан,-
Но, что важно со Снарком - он смел как бульдог,
Превосходная это черта!"

Он с гиеной шутил, крокодилов дразнил,
Тиграм лапу по-дружески жал.
Он медведицу как-то на вальс пригласил -
"Чтоб она не скучала",- сказал.

Он был Пекарь, но как стало ясно потом,
(Капитан побурлил да и стих)
Он мог печь только Свадебный Торт, а на то
Не хватало продуктов у них.

The last of the crew needs especial remark,
Though he looked an incredible dunce:
He had just one idea—but, that one being “Snark,”
The good Bellman engaged him at once.

He came as a Butcher: but gravely declared,
When the ship had been sailing a week,
He could only kill Beavers. The Bellman looked scared,
And was almost too frightened to speak:

But at length he explained, in a tremulous tone,
There was only one Beaver on board;
And that was a tame one he had of his own,
Whose death would be deeply deplored.

The Beaver, who happened to hear the remark,
Protested, with tears in its eyes,
That not even the rapture of hunting the Snark
Could atone for that dismal surprise!

It strongly advised that the Butcher should be
Conveyed in a separate ship:
But the Bellman declared that would never agree
With the plans he had made for the trip:

Navigation was always a difficult art,
Though with only one ship and one bell:
And he feared he must really decline, for his part,
Undertaking another as well.

The Beaver’s best course was, no doubt, to procure
A second-hand dagger-proof coat—
So the Baker advised it— and next, to insure
Its life in some Office of note:

This the Banker suggested, and offered for hire
(On moderate terms), or for sale,
Two excellent Policies, one Against Fire,
And one Against Damage From Hail.

Yet still, ever after that sorrowful day,
Whenever the Butcher was by,
The Beaver kept looking the opposite way,
And appeared unaccountably shy.

И последний в команде - мужик не подарок,
Хоть на вид он был редкий болван,
Он имел одну мысль - эта мысль была: "Снарк",
И его сразу взял Капитан.

Он поплыл Мясником. Но спустя пару дней
Он решил о себе уточнить:
Мол, бьет только бобров. Капитан побледнел
И с минуту не мог рта раскрыть.

Наконец, с дрожью в голосе он объяснил,
Что на судне один только Бобр;
Он его, он ручной, он приветлив и мил
И, особенно в дождь, добр и бодр;

И что смерть его стала бы горем для всех;
А сам Бобр, когда все собрались,
Заявил - дескать, даже в охоте успех
Не смягчит этот подлый сюрприз.

Он потребовал, чтобы теперь Мясника
На другом корабле поместить,
Но сказал Капитан - он не может никак
На такое решенье пойти.

"Навигация - это не шутка, друзья,
Нелегко и с одним кораблем.
И поэтому четко сказать должен я -
Уж второго-то мы не наймем".

"Пуленепробиваемый плащ поискать
По старьевщикам надо вам, Бобр!"-
Посоветовал Пекарь. "И жизнь страховать!"-
Подключился Банкир в разговор.

И сейчас же нашел из наличных бумаг
И оформил со льготой в кредите
Три отличнейших полиса - от урагана,
От пожара и от градобитья.

Но однако с того злополучного дня,
Если только Мясник рядом был,
Бобр ни разу от палубы глаз не поднял
И был тише и ниже травы.