Александр Вышемирский

The Hunting of the Snark
An Agony in Eight Fits

ОХОТА НА СНАРКА
АГОНИЯ В ВОСЬМИ ПРИСТУПАХ

Эта книга, написанная в обычной для Англии форме  "поэзии чепухи", по праву попадает в недлинный список вечных книг. В англоязычных странах Снарка знают все, так же как у нас все знают Остапа Бендера или кота Бегемота. Джек Лондон называет этим именем свою яхту и пишет "Путешествие на Снарке", у нас даже, в России, действует агентство новостей с таким названием, именем Буджума ботаники назвали дерево необычного вида; если покопать - таких примеров найдутся десятки.

Говорят, что сам Кэрролл никогда не отвечал на вопросы, о чем эта книга и кто такой Снарк, считая, что все содержится в самой книге; так что, не нарушая его традиции, дадим только языковый комментарий.

Кэрролл любил придумывать новые слова и в простейших случаях складывал их из двух. Так можно считать, что Снарк состоит из "снейк" - змея и "шарк" - акула, или из "снарл" - рычать и "барк" - лаять; можно с тем же успехом подобрать еще пару дюжин простых английских слов.

Также из двух слов, да еще прямо переводимых на русский, построен "галумф" - гибрид "галопа" и "триумфа". В других случаях кэрролловское слово строится не так прямолинейно - пришлось повозиться, отыскивая  слово "зарый" - русский аналог кэрролловского "beamish".

Кое-что, конечно, пропало при переводе, исчезла  шуточка  Кэрролла, согласно которой все имена и профессии его героев начинаются с одной и той же буквы алфавита, исчезло несколько случаев непереводимой игры слов. Однако в основном здесь все осталось как было, и стиль и подробности сохранены.

Я, собственно, не профессиональный переводчик - инженерствую: физическая оптика, немного электроники, вычислительная математика и программирование.

Думаю, это обстоятельство помогло мне прилично перевести  книгу математика Кэрролла; ведь есть другие переводы, три из них можете посмотреть у М.Мошкова на Lib.ru, но - не советую.

Оригинал

Перевод Е. Клюева (1992)

           Inscribed to a dear Child:
           in memory of golden summer hours
           and whispers of a summer sea

Girt with a boyish garb for a boyish task,
Eager she wields her spade: yet loves a well
Rest on a friendly knee, intent to ask
The tale he loves to tell.

Rude spirits of the seething outer strife,
Unmeet to read her pure and simple spright,
Deem, if you list, such hours a waste of life
Empty of all delight!

Chat on, sweet Maid, and rescue from annoy
Hearts that by wiser talk are unbeguiled.
Ah, happy he who owns that tenderest joy,
The heart-love of a child!

Away, fond thoughts, and vex my soul no more!
Work claims my wakeful nights, my busy days—
Albeit bright memories of that sunlit shore
Yet haunt my dreaming gaze!

            Посвящается дорогому Ребенку:
            в память о золотом лете
            и перешептываниях на солнечном берегу

ГЕРТ… нет, молчу: грозна ты не шутя!
Еще бы - меч, мальчишеский наряд…
Расстанься с ними, сядь ко мне, дитя,
Ты слушаешь? Я рад.

РУДА фантазий - щедрая руда.
Умей - всем силам злым наперекор -
Добыть ее из жизни иногда.
А впрочем, это вздор.

ЧЕТ-нечет, Дева Милая!.. Слова -
Ей-ей, великолепная игра:
Так поболтаем ради баловства,
Твоя душа добра.

Э…ВЕЙ, веселый ветер; прочь, тоска!
В работе дни бегут мои, хотя
Едва ли берег моря, горсть песка
И образ твой забудутся, дитя!

Оригинал

Перевод А. Вышемирского

PREFACE

If—and the thing is wildly possible—the charge of writing nonsense were ever brought against the author of this brief but instructive poem, it would be based, I feel convinced, on the line (in p.4)

“Then the bowsprit got mixed with the rudder sometimes.”

In view of this painful possibility, I will not (as I might) appeal indignantly to my other writings as a proof that I am incapable of such a deed: I will not (as I might) point to the strong moral purpose of this poem itself, to the arithmetical principles so cautiously inculcated in it, or to its noble teachings in Natural History—I will take the more prosaic course of simply explaining how it happened.

The Bellman, who was almost morbidly sensitive about appearances, used to have the bowsprit unshipped once or twice a week to be revarnished, and it more than once happened, when the time came for replacing it, that no one on board could remember which end of the ship it belonged to. They knew it was not of the slightest use to appeal to the Bellman about it— he would only refer to his Naval Code, and read out in pathetic tones Admiralty Instructions which none of them had ever been able to understand— so it generally ended in its being fastened on, anyhow, across the rudder. The helmsman** used to stand by with tears in his eyes; he knew it was all wrong, but alas! Rule 42 of the Code, “No one shall speak to the Man at the Helm,” had been completed by the Bellman himself with the words “and the Man at the Helm shall speak to no one.“ So remonstrance was impossible, and no steering could be done till the next varnishing day. During these bewildering intervals the ship usually sailed backwards.

Из пpедисловия Л.Кэppолла:

Если - а это весьма возможно - пpотив автоpа этой кpаткой, но поучительной поэмы будет выдвинуто обвинение в том, что он пишет чепуху, то оно будет основано, как я понимаю, на стpоке:

"А бушпpит путал с pумпелем шеф иногда."

Пеpед лицом этой печальной возможности  я не буду (хотя мог бы) возмущенно ссылаться на дpугие мои pаботы как на доказательство того, что я не способен писать чепуху; я не буду (хотя мог бы) указывать на высокий моpальный заpяд этой поэмы, на законы аpифметики, так изящно встpоенные в нее, или на благоpодное учение естествознания; я поступлю более пpозаически - пpосто объясню, как такое пpоисходило.

Капитан, котоpый почти болезненно заботился  о  внешнем  виде  коpабля, обычно тpебовал, чтобы бушпpит снимали pаз или два в неделю, чтобы заново покpыть лаком; и не pаз бывало, что когда подходило вpемя ставить его на место, никто на боpту не мог  вспомнить,  к  какому концу судна он, собственно, пpинадлежит. Все знали, что совеpшенно бесполезно спpашивать об этом Капитана - он только ссылался на  Моpской Кодекс и цитиpовал патетическим тоном Инстpукции Адмиpалтейства, котоpые никто из них не был в состоянии понять; так что обычно дело кончалось тем, что бушпpит куда-то кpепили, частенько попеpек пути pумпеля. Рулевой стоял со слезами на глазах: он знал, что это непpавильно, но увы! Пpавило 42 Моpского Кодекса: "Никто не должен pазговаpивать с Человеком за Рулем," - Капитан собственноpучно дополнил словами, - "и Человек за Рулем не должен pазговаpивать ни с кем". Так что пpотестовать было невозможно, pулить тоже было невозможно до следующего покpасочного дня, и в пpодолжении этих злосчастных пpомежутков вpемени коpабль обычно пpосто относило назад.
 

Fit the First. THE LANDING

ПРИСТУП ПЕРВЫЙ. ВЫСАДКА НА БЕРЕГ

“Just the place for a Snark!” the Bellman cried,
As he landed his crew with care;
Supporting each man on the top of the tide
By a finger entwined in his hair.

“Just the place for a Snark! I have said it twice:
That alone should encourage the crew.
Just the place for a Snark! I have said it thrice:
What I tell you three times is true.”

The crew was complete: it included a Boots—
A maker of Bonnets and Hoods—
A Barrister, brought to arrange their disputes—
And a Broker, to value their goods.

A Billiard-marker, whose skill was immense,
Might perhaps have won more than his share—
But a Banker, engaged at enormous expense,
Had the whole of their cash in his care.

There was also a Beaver, that paced on the deck,
Or would sit making lace in the bow:
And had often (the Bellman said) saved them from wreck,
Though none of the sailors knew how.

"Место прямо для Снарка!"- вскричал Капитан,
Выгружая команду на сушу,
Чтоб никто впопыхах не свалился с борта,
Аккуратно держа их за уши.

"Место прямо для Снарка! Я дважды сказал.
Я всегда повторяю нарочно.
Место прямо для Снарка! Я трижды сказал.
Что три раза скажу - то уж точно."

Перечислим команду: вот мистер Башмакс,
Шляпный мастер, чтоб шляпы чинить,
Адвокат, чтоб возможные ссоры замять,
И Оценщик, чтоб все оценить.

Бильярдный Маркер обыграл бы их в миг,
Ободрал бы их в пух и в два счета,
Но Банкир был нанят, и он сразу привык
Все их деньги держать на учете.

Дальше Бобр - этот спал, каждый вечер гулял,
Тетиву мог часами сплетать.
Говорят, он не раз от крушенья их спас,
Только как? - вам не смогут сказать.

There was one who was famed for the number of things
He forgot when he entered the ship:
His umbrella, his watch, all his jewels and rings,
And the clothes he had bought for the trip.

He had forty-two boxes, all carefully packed,
With his name painted clearly on each:
But, since he omitted to mention the fact,
They were all left behind on the beach.

The loss of his clothes hardly mattered, because
He had seven coats on when he came,
With three pairs of boots — but the worst of it was,
He had wholly forgotten his name.

He would answer to “Hi!” or to any loud cry,
Such as “Fry me!” or “Fritter my wig!”
To “What-you-may-call-um!” or “What-was-his-name!”
But especially “Thing-um-a-jig!”

While, for those who preferred a more forcible word,
He had different names from these:
His intimate friends called him “Candle-ends,”
And his enemies “Toasted-cheese.”

“His form is ungainly — his intellect small —”
(So the Bellman would often remark)
“But his courage is perfect! And that, after all,
Is the thing that one needs with a Snark.”

He would joke with hyenas, returning their stare
With an impudent wag of the head:
And he once went a walk, paw-in-paw, with a bear,
“Just to keep up its spirits,” he said.

He came as a Baker: but owned, when too late —
And it drove the poor Bellman half-mad —
He could only bake Bridecake — for which, I may state,
No materials were to be had.

И еще человек был, известный за то,
Что забыл он во время посадки:
Зонт, часы, абажур, керогаз, решето
И одежду - всю в полном порядке.

Было сорок два очень больших сундука,
И на каждом написано имя;
Но он как-то забыл указать этот факт -
И расстался с вещами своими.

Потеря одежды - пустяк - потому,
Что он был в девяти пиджаках
И в трех парах ботинок, но горе ему -
Он забыл имя на сундуках.

Откликался на "Эй!", на любой громкий крик,
Например: "Провались!" или "Стой!",
И на "Как бишь тебя!", и на просто "Старик!",
Но особенно на "Черт с тобой!"

А иные подчас выражались сильней,
Так что впору поставить пунктир.
Также звали по злобе "Огарок" и "Змей",
А по-дружески - "Плавленый Сыр".

"Его вид неуклюж, интеллект невысок, -
Так о нем говорил Капитан,-
Но, что важно со Снарком - он смел как бульдог,
Превосходная это черта!"

Он с гиеной шутил, крокодилов дразнил,
Тиграм лапу по-дружески жал.
Он медведицу как-то на вальс пригласил -
"Чтоб она не скучала",- сказал.

Он был Пекарь, но как стало ясно потом,
(Капитан побурлил да и стих)
Он мог печь только Свадебный Торт, а на то
Не хватало продуктов у них.

The last of the crew needs especial remark,
Though he looked an incredible dunce:
He had just one idea—but, that one being “Snark,”
The good Bellman engaged him at once.

He came as a Butcher: but gravely declared,
When the ship had been sailing a week,
He could only kill Beavers. The Bellman looked scared,
And was almost too frightened to speak:

But at length he explained, in a tremulous tone,
There was only one Beaver on board;
And that was a tame one he had of his own,
Whose death would be deeply deplored.

The Beaver, who happened to hear the remark,
Protested, with tears in its eyes,
That not even the rapture of hunting the Snark
Could atone for that dismal surprise!

It strongly advised that the Butcher should be
Conveyed in a separate ship:
But the Bellman declared that would never agree
With the plans he had made for the trip:

Navigation was always a difficult art,
Though with only one ship and one bell:
And he feared he must really decline, for his part,
Undertaking another as well.

The Beaver’s best course was, no doubt, to procure
A second-hand dagger-proof coat—
So the Baker advised it— and next, to insure
Its life in some Office of note:

This the Banker suggested, and offered for hire
(On moderate terms), or for sale,
Two excellent Policies, one Against Fire,
And one Against Damage From Hail.

Yet still, ever after that sorrowful day,
Whenever the Butcher was by,
The Beaver kept looking the opposite way,
And appeared unaccountably shy.

И последний в команде - мужик не подарок,
Хоть на вид он был редкий болван,
Он имел одну мысль - эта мысль была: "Снарк",
И его сразу взял Капитан.

Он поплыл Мясником. Но спустя пару дней
Он решил о себе уточнить:
Мол, бьет только бобров. Капитан побледнел
И с минуту не мог рта раскрыть.

Наконец, с дрожью в голосе он объяснил,
Что на судне один только Бобр;
Он его, он ручной, он приветлив и мил
И, особенно в дождь, добр и бодр;

И что смерть его стала бы горем для всех;
А сам Бобр, когда все собрались,
Заявил - дескать, даже в охоте успех
Не смягчит этот подлый сюрприз.

Он потребовал, чтобы теперь Мясника
На другом корабле поместить,
Но сказал Капитан - он не может никак
На такое решенье пойти.

"Навигация - это не шутка, друзья,
Нелегко и с одним кораблем.
И поэтому четко сказать должен я -
Уж второго-то мы не наймем".

"Пуленепробиваемый плащ поискать
По старьевщикам надо вам, Бобр!"-
Посоветовал Пекарь. "И жизнь страховать!"-
Подключился Банкир в разговор.

И сейчас же нашел из наличных бумаг
И оформил со льготой в кредите
Три отличнейших полиса - от урагана,
От пожара и от градобитья.

Но однако с того злополучного дня,
Если только Мясник рядом был,
Бобр ни разу от палубы глаз не поднял
И был тише и ниже травы.

Fit the Second THE BELLMAN’S SPEECH

ПРИСТУП ВТОРОЙ. РЕЧЬ КАПИТАНА

The Bellman himself they all praised to the skies—
Such a carriage, such ease and such grace!
Such solemnity, too! One could see he was wise,
The moment one looked in his face!

He had bought a large map representing the sea,
Without the least vestige of land:
And the crew were much pleased when they found it to be
A map they could all understand.

“What’s the good of Mercator’s North Poles and Equators,
Tropics, Zones, and Meridian Lines?”
So the Bellman would cry: and the crew would reply
“They are merely conventional signs!

“Other maps are such shapes, with their islands and capes!
But we’ve got our brave Captain to thank:
(So the crew would protest) “that he’s bought us the best—
A perfect and absolute blank!”

This was charming, no doubt; but they shortly found out
That the Captain they trusted so well
Had only one notion for crossing the ocean,
And that was to tingle his bell.

He was thoughtful and grave—but the orders he gave
Were enough to bewilder a crew.
When he cried “Steer to starboard, but keep her head larboard!”
What on earth was the helmsman to do?

Then the bowsprit got mixed with the rudder sometimes:
A thing, as the Bellman remarked,
That frequently happens in tropical climes,
When a vessel is, so to speak, “snarked.”

But the principal failing occurred in the sailing,
And the Bellman, perplexed and distressed,
Said he had hoped, at least, when the wind blew due East,
That the ship would not travel due West!

Капитан был у них - настоящее чудо.
Что за хватка, за легкость, за стиль!
А серьезный какой! Сразу видно, что мудр -
Стоит с ним пять минут провести.

Он купил для них карту: все море на ней
Без малейшей частички земли.
И они были очень довольны, что все
Сразу в ней разобраться смогли.

"На что нам Меркатор, полюса и экватор,
Тропики Козерога и Рака?-
Капитан заявил, экипаж подхватил,-
Это просто условные знаки!"

"Карты прочие сложные очень -
Острова и проливы сплелись.
Только шеф нам по случаю выбрал самую лучшую -
Совершенный голубенький лист!"

Это славно, не спорю, только поняли вскоре,
Что их шеф, что так чтили они,
Знал из всей навигации одну рекомендацию -
То, что в колокол надо звонить.

Он глубок и умен, но командами он
Всю команду умел с толку сбить.
Вот кричит: "Правь правее, но чтоб нос был левее!"
И куда ж рулевому крутить?

А бушприт путал с румпелем шеф иногда.
Впрочем, это, как он объяснил,
Часто в южных широтах бывает, когда
Мысли все Снарк один захватил.

Но сложное самое - управлять парусами.
Шеф измученный мрачно изрек,
Что он думал когда-то - если ветер на запад,
То хоть не понесет на восток!

But the danger was past—they had landed at last,
With their boxes, portmanteaus, and bags:
Yet at first sight the crew were not pleased with the view,
Which consisted of chasms and crags.

The Bellman perceived that their spirits were low,
And repeated in musical tone
Some jokes he had kept for a season of woe—
But the crew would do nothing but groan.

He served out some grog with a liberal hand,
And bade them sit down on the beach:
And they could not but own that their Captain looked grand,
As he stood and delivered his speech.

“Friends, Romans, and countrymen, lend me your ears!”
(They were all of them fond of quotations:
So they drank to his health, and they gave him three cheers,
While he served out additional rations).

“We have sailed many months, we have sailed many weeks,
(Four weeks to the month you may mark),
But never as yet (’tis your Captain who speaks)
Have we caught the least glimpse of a Snark!

“We have sailed many weeks, we have sailed many days,
(Seven days to the week I allow),
But a Snark, on the which we might lovingly gaze,
We have never beheld till now!

Но путь тяжкий прошли и достигли земли
И вот-вот доберутся до цели.
Но не очень манит окружающий вид,
Состоящий из скал и ущелий.

Капитан осознал, что их дух невысок,
И прочувственно высказал он
Анекдоты, что к случаю он приберег,
Но ответом ему был лишь стон.

Грог разлил по бокалам он щедрой рукой,
И они не могли не признать,
Что он выглядел будто античный герой,
Как он, встав, начал речь излагать.

"Друзья, римляне, граждане - одолжите мне уши!"
(Все цитаты любили - бог мой!)
Так что все они встали и "Ура!" прокричали,
Пока он разливал по второй.

"Много месяцев шли мы и много недель
(По четыре недели на месяц),
Но ни разу пока не встречали нигде
Ни единого Снарка, заметьте.

"Много шли мы недель и много шли дней
(По семь дней на неделю обычно),
Только Снарка, который всего нам нужней,
Мы ни разу не видели лично.

“Come, listen, my men, while I tell you again
The five unmistakable marks
By which you may know, wheresoever you go,
The warranted genuine Snarks.

“Let us take them in order. The first is the taste,
Which is meagre and hollow, but crisp:
Like a coat that is rather too tight in the waist,
With a flavour of Will-o’-the-wisp.

“Its habit of getting up late you’ll agree
That it carries too far, when I say
That it frequently breakfasts at five-o’clock tea,
And dines on the following day.

“The third is its slowness in taking a jest.
Should you happen to venture on one,
It will sigh like a thing that is deeply distressed:
And it always looks grave at a pun.

“The fourth is its fondness for bathing-machines,
Which is constantly carries about,
And believes that they add to the beauty of scenes —
A sentiment open to doubt.

“The fifth is ambition. It next will be right
To describe each particular batch:
Distinguishing those that have feathers, and bite,
And those that have whiskers, and scratch.

“For, although common Snarks do no manner of harm,
Yet, I feel it my duty to say,
Some are Boojums—” The Bellman broke off in alarm,
For the Baker had fainted away.

Вниманье, друзья, повторю для вас я
Безошибочных признаков пять,
По которым несложно абсолютно надежно
Настоящего Снарка узнать.

По порядку: во-первых его внешний вид.
Худощав, даже тощ, но силен,
Как пальто, тесноватое в талии, и
Он слегка не от мира сего.

Он привык очень поздно вставать; не секрет,
Что как это ни невероятно,
У него завтрак часто бывает в обед,
А обед в этом случае - завтра.

Третий признак - он медленно шутку поймет,
Если вы и рискнете шутить.
Он вздохнет, будто страшно расстроен, зевнет
И с тех пор будет вас обходить.

Четвертый - пристрастье к купальным кабинам.
Он с собой их таскает с десяток
И считает, что так живописней картина,
С чем, пожалуй, согласен не всякий.

Пятый признак - амбиция. Ну а теперь
Опишем отдельные виды,
Разберем кто есть кто - что за птица, за зверь,
Кто похож на орла, кто на выдру.

Хоть обычные Снарки не делают зла,
Но мой долг сообщить вам заранее -
Меж них может быть Буджум..."- тут речь прервалась,
Так как Пекарь упал без сознанья.

Fit the Third THE BAKER’S TALE

ПРИСТУП ТРЕТИЙ. РАССКАЗ ПЕКАРЯ

They roused him with muffins—they roused him with ice—
They roused him with mustard and cress—
They roused him with jam and judicious advice—
They set him conundrums to guess.

When at length he sat up and was able to speak,
His sad story he offered to tell;
And the Bellman cried “Silence! Not even a shriek!”
And excitedly tingled his bell.

There was silence supreme! Not a shriek, not a scream,
Scarcely even a howl or a groan,
As the man they called “Ho!” told his story of woe
In an antediluvian tone.

“My father and mother were honest, though poor—”
“Skip all that!” cried the Bellman in haste.
“If it once becomes dark, there’s no chance of a Snark—
We have hardly a minute to waste!”

“I skip forty years,” said the Baker, in tears,
“And proceed without further remark
To the day when you took me aboard of your ship
To help you in hunting the Snark.

“A dear uncle of mine (after whom I was named)
Remarked, when I bade him farewell—”
“Oh, skip your dear uncle!” the Bellman exclaimed,
As he angrily tingled his bell.

“He remarked to me then,” said that mildest of men,
“ ‘If your Snark be a Snark, that is right:
Fetch it home by all means—you may serve it with greens,
And it’s handy for striking a light.

“ ‘You may seek it with thimbles—and seek it with care;
You may hunt it with forks and hope;
You may threaten its life with a railway-share;
You may charm it with smiles and soap—’ ”

(“That’s exactly the method,” the Bellman bold
In a hasty parenthesis cried,
“That’s exactly the way I have always been told
That the capture of Snarks should be tried!”).

Его привели в чувство с помощью льда,
А также салата с горчицей,
Разумных советов, игры в "Нет" и "Да",
Варенья и булок с корицей.

Наконец, он смог сесть и, вздохнув, предложил
Изложить свой печальный рассказ.
Капитан прокричал: "Тишина!", и пробил
Нервно в колокол несколько раз.

Тишина была дикой. Ни вопля, ни крика,
Ни зевка, ни хлопка, ни шлепка,
Как их старый друг "Эй" с горькой думой своей
Говорил старомодно слегка.

"Были мать и отец мой честны, но бедны..."-
"Опусти это,- шеф вставил с жаром.-
Только станет темнеть - Снарка не разглядеть,
Ни минуты нельзя тратить даром".-

"Опущу сорок лет,- всхлипнул Пекарь в ответ,-
И начну с того самого дня,
Когда я в славный наш поступил экипаж,
Чтоб в охоте участье принять.

Старый дядюшка мой (в честь кого я назван)
Говорил мне, прощаясь со мной..."-
"Опусти дядю!"- рявкнул в сердцах Капитан,
Дернув колокол мощной рукой.

"Он сказал мне в тот раз,- продолжался рассказ,-
Если Снарк будет Снарк - бесподобно:
Его следует брать - можно с луком подать,
И огонь разжигать с ним удобно.

Его нужно с наперстком и рвеньем искать
И, конечно, с надеждой и вилкой;
Нужно до смерти акциями напугать
И привадить улыбкой и мылом".-

"Это точно тот метод,- лихой Капитан,
Как бы в скобках успел пояснить,-
Это точно тот метод, который нам дан,
Чтобы Снарка пытаться ловить".

“‘But oh, beamish nephew, beware of the day,
If your Snark be a Boojum! For then
You will softly and suddenly vanish away,
And never be met with again!’

“It is this, it is this that oppresses my soul,
When I think of my uncle’s last words:
And my heart is like nothing so much as a bowl
Brimming over with quivering curds!

“It is this, it is this—” “We have had that before!”
The Bellman indignantly said.
And the Baker replied “Let me say it once more.
It is this, it is this that I dread!

“I engage with the Snark—every night after dark—
In a dreamy delirious fight:
I serve it with greens in those shadowy scenes,
And I use it for striking a light:

“But if ever I meet with a Boojum, that day,
In a moment (of this I am sure),
I shall softly and suddenly vanish away—
And the notion I cannot endure!”

"Но, мой зарый племянник, страшись как чумы,
Если Снарк будет Буджум - тогда
Ты спокойно на месте исчезнешь, и мы
Не увидим тебя никогда".

"Это то, это то, что мне душу гнетет.
Как я дядины вспомню слова,
Мое сердце как будто кипящий котел
И кругами идет голова.

Это то, это то..."- "Это было, похоже",-
Капитан раздраженно вставляет.
"Ну позвольте сказать еще раз это все-же.
Это то, что мне ужас внушает.

Каждой ночью со Снарком я в сражении жарком
В снах бредовых без устали маюсь.
Подаю его с луком и, собравшися с духом,
Об него чиркнуть спичкой пытаюсь.

Только если я Буджума встречу, друзья,
Предсказанье, уверен, свершится:
Я спокойно на месте исчезну - и я
Не могу с этой мыслью смириться".

Fit the fourth THE HUNTING

ПРИСТУП ЧЕТВЕРТЫЙ. ОХОТА

The Bellman looked uffish, and wrinkled his brow.
“If only you’d spoken before!
It’s excessively awkward to mention it now,
With the Snark, so to speak, at the door!

“We should all of us grieve, as you well may believe,
If you never were met with again—
But surely, my man, when the voyage began,
You might have suggested it then?

“It’s excessively awkward to mention it now—
As I think I’ve already remarked.”
And the man they called “Hi!” replied, with a sigh,
“I informed you the day we embarked.

“You may charge me with murder—or want of sense—
(We are all of us weak at times):
But the slightest approach to a false pretence
Was never among my crimes!

“I said it in Hebrew—I said it in Dutch—
I said it in German and Greek:
But I wholly forgot (and it vexes me much)
That English is what you speak!”

Капитан брови хмурит и выглядит скверно:
"Если б только нам знать наперед...
Совершенно не вовремя это теперь нам,
Когда Снарк, так сказать, у ворот.

Мы бы все горевали, если б, как вы сказали,
Не увидели б вас никогда.
Только что же в начале, пока бриг не отчалил,
Что мешало сказать вам тогда?

Совершенно не вовремя это теперь нам,
Почему - я уже объяснял".
Только Пекарь ответил, вздохнув беспримерно:
"Я вам все в день посадки сказал.

Обвините в убийстве, в безумье меня
(Все мы слабы бываем порой),
Но таких преступлений, как ложь и обман,
Никогда не водилось за мной.

Я сказал по-голландски, сказал на иврите,
По-немецки и гречески тоже.
К сожаленью, что вы англичане, простите,
Я забыл в те минуты, похоже".

“’Tis a pitiful tale,” said the Bellman, whose face
Had grown longer at every word:
“But, now that you’ve stated the whole of your case,
More debate would be simply absurd.

“The rest of my speech” (he explained to his men)
“You shall hear when I’ve leisure to speak it.
But the Snark is at hand, let me tell you again!
’Tis your glorious duty to seek it!

“To seek it with thimbles, to seek it with care;
To pursue it with forks and hope;
To threaten its life with a railway-share;
To charm it with smiles and soap!

“For the Snark’s a peculiar creature, that won’t
Be caught in a commonplace way.
Do all that you know, and try all that you don’t:
Not a chance must be wasted to-day!

“For England expects—I forbear to proceed:
’Tis a maxim tremendous, but trite:
And you’d best be unpacking the things that you need
To rig yourselves out for the fight.”

"Что ж, печально,- сказал Капитан, чье лицо
Стало к этому мигу длиннее,-
Но теперь ясно все и, в конце-то концов,
Прекратим эту тему скорее.

"Речь мою мне придется потом досказать,
Когда времени будет хватать.
Ныне Снарк у ворот - повторяю опять,
И ваш славный долг - Снарка искать.

С наперстком и рвеньем стараться искать,
А также с надеждой и вилкой,
И до смерти акциями напугать,
Привадить улыбкой и мылом.

Снарк - созданье особое: в лоб не поймать.
Здесь любые возможны нюансы.
То что знаем - то сделать, что нет - испытать
Надо нам, не теряя ни шанса.

Ибо Англия ждет... Не рискну продолжать.
Этот максим велик, но банален.
Вы бы начали лучше разбор багажа,
Все, что нужно для схватки, достали".

Then the Banker endorsed a blank cheque (which he crossed),
And changed his loose silver for notes.
The Baker with care combed his whiskers and hair,
And shook the dust out of his coats.

The Boots and the Broker were sharpening a spade—
Each working the grindstone in turn:
But the Beaver went on making lace, and displayed
No interest in the concern:

Though the Barrister tried to appeal to its pride,
And vainly proceeded to cite
A number of cases, in which making laces
Had been proved an infringement of right.

The maker of Bonnets ferociously planned
A novel arrangement of bows:
While the Billiard-marker with quivering hand
Was chalking the tip of his nose.

But the Butcher turned nervous, and dressed himself fine,
With yellow kid gloves and a ruff—
Said he felt it exactly like going to dine,
Which the Bellman declared was all “stuff.”

“Introduce me, now there’s a good fellow,” he said,
“If we happen to meet it together!”
And the Bellman, sagaciously nodding his head,
Said “That must depend on the weather.”

The Beaver went simply galumphing about,
At seeing the Butcher so shy:
And even the Baker, though stupid and stout,
Made an effort to wink with one eye.

“Be a man!” said the Bellman in wrath, as he heard
The Butcher beginning to sob.
“Should we meet with a Jubjub, that desperate bird,
We shall need all our strength for the job!”

Банкир предъявил чек, его погасил,
Серебро на банкноты сменял,
А Пекарь с азартом чесал бакенбарды
И свои пиджаки выбивал.

Башмакс и Оценщик лопату точить
Взялись, вал на смену вращая;
А Бобр продолжал тетиву к луку вить,
Внимания не обращая.

Хотя Адвокат стал его упрекать
И вспомнил с полдюжины дел,
В которых плетенье тетив ущемленьем
Прав граждан признали в суде.

Шляпный мастер планировал новый покрой
Бантов и другие вопросы,
А Маркер осторожно дрожащей рукой
Натирал мелом свой кончик носа.

А Мясник нервным стал - вот стоит разодет,
В перчатках из лайки и фраке,
Говорит что-то робко про званый обед;
(Шеф на это заметил: "Все враки!").

"Вы представьте меня,- говорит он,- друг мой,
Если вместе его с вами встретим".
Капитан отрешенно кивнул головой:
"От погоды зависит",- ответил.

Тут Бобр просто пустился галумфом вокруг,
Видя смирным таким Мясника.
Даже Пекарь, на что простофиля, и вдруг
Подмигнул левым глазом слегка.

"Будь мужчиной! - вскричал Капитан, услыхав
Что Мясник начинает рыдать.-
Если встретим ужасную птицу Джабджаб,
Нам все силы придется отдать".

Fit the Fifth THE BEAVER’S LESSON

ПРИСТУП ПЯТЫЙ. УРОК ДЛЯ БОБРА

They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.

Then the Butcher contrived an ingenious plan
For making a separate sally;
And had fixed on a spot unfrequented by man,
A dismal and desolate valley.

But the very same plan to the Beaver occurred:
It had chosen the very same place:
Yet neither betrayed, by a sign or a word,
The disgust that appeared in his face.

Each thought he was thinking of nothing but “Snark”
And the glorious work of the day;
And each tried to pretend that he did not remark
That the other was going that way.

But the valley grew narrow and narrower still,
And the evening got darker and colder,
Till (merely from nervousness, not from goodwill)
They marched along shoulder to shoulder.

Искали с наперстком и рвеньем его,
И, конечно, с надеждой и вилкой.
Также, акциями устрашали его
И манили улыбкой и мылом.

Тут Мясник изобрел план, на редкость удачный -
Совершить в одиночку поход,
И по тихой долине, пустынной и мрачной,
Он, не мешкая, двинул вперед.

Та же мысль посетила Бобра, и, увы,
Он пустился соседней тропой,
Но никто из двоих не показывал вид,
Как ему неприятен другой.

Каждый думал, что только Снарк в мыслях его
И великая миссия дня,
Каждый вел себя, будто не видит того,
Что другой тот же шаг предпринял.

А вокруг вечерело, стал воздух свежей,
А долина шла дальше, сужаясь,
И они, в напряжении нервном, уже
Шли, плечами друг-друга касаясь.

Then a scream, shrill and high, rent the shuddering sky,
And they knew that some danger was near:
The Beaver turned pale to the tip of its tail,
And even the Butcher felt queer.

He thought of his childhood, left far far behind—
That blissful and innocent state—
The sound so exactly recalled to his mind
A pencil that squeaks on a slate!

“’Tis the voice of the Jubjub!” he suddenly cried.
(This man, that they used to call “Dunce.”)
“As the Bellman would tell you,” he added with pride,
“I have uttered that sentiment once.

“’Tis the note of the Jubjub! Keep count, I entreat;
You will find I have told it you twice.
’Tis the song of the Jubjub! The proof is complete,
If only I’ve stated it thrice.”

The Beaver had counted with scrupulous care,
Attending to every word:
But it fairly lost heart, and outgrabe in despair,
When the third repetition occurred.

Вдруг пронзительный крик грянул, грозен и дик,
Как в кошмарном таинственном сне.
Бобр как мел белым стал с головы до хвоста,
И Мясник, даже он, погрустнел.

Ему вспомнилось детство, родительский дом,
Тропка в школу в окрестных полях.
Этот звук ему живо напомнил о том,
Как скрипят по доске грифеля.

"Это возгласы птицы Джабджаб!"- он вскричал
(Тот, кого все считали тупым).
"Как отметил бы шеф, я один раз сказал",-
Он с триумфом присовокупил.

"Это крики Джабджаб! Вот я дважды сказал.
Посчитайте, прошу, поточней.
Это песня Джабджаб! Если трижды сказал,
Доказательства нету верней".

Бобр считал, скрупулезно ловя каждый звук,
Загибая старательно пальцы;
Только как-то он в страхе разжал лапу вдруг,
Когда третий повтор начинался.

It felt that, in spite of all possible pains,
It had somehow contrived to lose count,
And the only thing now was to rack its poor brains
By reckoning up the amount.

“Two added to one—if that could but be done,”
It said, “with one’s fingers and thumbs!”
Recollecting with tears how, in earlier years,
It had taken no pains with its sums.

“The thing can be done,” said the Butcher, “I think.
The thing must be done, I am sure.
The thing shall be done! Bring me paper and ink,
The best there is time to procure.”

The Beaver brought paper, portfolio, pens,
And ink in unfailing supplies:
While strange creepy creatures came out of their dens,
And watched them with wondering eyes.

So engrossed was the Butcher, he heeded them not,
As he wrote with a pen in each hand,
And explained all the while in a popular style
Which the Beaver could well understand.

“Taking Three as the subject to reason about—
A convenient number to state—
We add Seven, and Ten, and then multiply out
By One Thousand diminished by Eight.

“The result we proceed to divide, as you see,
By Nine Hundred and Ninety Two:
Then subtract Seventeen, and the answer must be
Exactly and perfectly true.

“The method employed I would gladly explain,
While I have it so clear in my head,
If I had but the time and you had but the brain—
But much yet remains to be said.

Он увидел, что тщетны мученья его -
Он сумел-таки сбиться со счета,
И теперь не осталось ему ничего,
Кроме как головой поработать.

"Два сложить с единицей - вот бы мне ухитриться.
Только нет,- всхлипнул он,- не суметь".
А ведь прежде сложенье делал без затрудненья
Он на пальцах и даже в уме.

"Это можно решить!- тут Мясник заявил.-
Это должно решить! Я готов.
Будет все решено! Принесите чернил
И бумаги из лучших сортов".

Бобр портфель, и бумагу, и перья принес,
И чернильницу-непроливашку.
А вокруг склизких тварей кольцо собралось
Поглазеть на чудные замашки.

А Мясник был в ударе и быстро писал
Двумя перьями в каждой руке,
И притом популярно вопрос объяснял
На понятном Бобру языке.

"Примем три,- он сказал,- за исходный объект.
К нему мы прибавить хотим
Семь и десять и дальше умножим ответ
На тысячу без девяти.

Результат мы поделим теперь на число
Девятьсот девяносто один,
Вычитаем семнадцать, и вот все сошлось
В силу целого ряда причин.

Примененный подход я бы рад пояснить,
Лишь бы только могли вы понять;
Только времени нет эту тему раскрыть -
Еще многое надо сказать.

“In one moment I’ve seen what has hitherto been
Enveloped in absolute mystery,
And without extra charge I will give you at large
A Lesson in Natural History.”

In his genial way he proceeded to say
(Forgetting all laws of propriety,
And that giving instruction, without introduction,
Would have caused quite a thrill in Society),

“As to temper the Jubjub’s a desperate bird,
Since it lives in perpetual passion:
Its taste in costume is entirely absurd—
It is ages ahead of the fashion:

“But it knows any friend it has met once before:
It never will look at a bribe:
And in charity-meetings it stands at the door,
And collects — though it does not subscribe.

“ Its flavour when cooked is more exquisite far
Than mutton, or oysters, or eggs:
(Some think it keeps best in an ivory jar,
And some, in mahogany kegs:)

“You boil it in sawdust: you salt it in glue:
You condense it with locusts and tape:
Still keeping one principal object in view—
To preserve its symmetrical shape.”

Мне внезапно открылось то, что раньше таилось
Под завесою непонимания;
И сейчас я бесплатно, четко, кратко и внятно
Дам урок вам по естествознанию".

И довольно детально, как всегда - гениально,
Он продолжил, не помня приличий
(Ведь вести обученье без предуведомленья
Нарушает старинный обычай):

"Что до птицы Джабджаб - ей отчаянный нрав
И решимость даны от природы.
Ее вкусы к одежде абсурдны - она
Впереди всякой моды на годы.

Но она узнает своих старых друзей,
Твердо знает: брать взятки нельзя!
На балах в пользу бедных она у дверей:
Собирает, сама не внося.

Ее мясо в поджаренном виде нежней,
Чем баранина, устрицы, яйца.
В палисандровых бочках по нескольку дней
Может этот продукт сохраняться.

Ее варят в опилках и тушат в клею
С саранчою и перчиком черным;
Но следят, чтоб она сохраняла свою
До конца симметричную форму".

The Butcher would gladly have talked till next day,
But he felt that the lesson must end,
And he wept with delight in attempting to say
He considered the Beaver his friend.

While the Beaver confessed, with affectionate looks
More eloquent even than tears,
It had learned in ten minutes far more than all books
Would have taught it in seventy years.

They returned hand-in-hand, and the Bellman, unmanned
(For a moment) with noble emotion,
Said “This amply repays all the wearisome days
We have spent on the billowy ocean!”

Such friends, as the Beaver and Butcher became,
Have seldom if ever been known;
In winter or summer, ’twas always the same—
You could never meet either alone.

And when quarrels arose—as one frequently finds
Quarrels will, spite of every endeavour—
The song of the Jubjub recurred to their minds,
And cemented their friendship for ever!

Наш Мясник был бы рад до утра продолжать,
Но, поняв, что пора, он кончает,
Прослезившись от счастья в попытке сказать,
Что бобра своим другом считает.

Ну а Бобр, не сводя с Мясника нежных глаз,
Заявил восхищенно в ответ,
Что Мясник научить может лучше за час,
Чем все книги за семьдесят лет.

Возвращаясь в тот вечер, шли, обнявшись за плечи,
И сказал, умилясь Капитан:
"Вот и вознагражденье за труды и лишенья,
Что нам дал испытать океан!"

Уж такие друзья стали бобр с Мясником,
Как не часто бывает на свете:
И зимою и летом, и ночью и днем
Одного без другого не встретить.

А коль ссора возникнет (ведь ссор избежать
Не способен подчас человек) -
Вспоминается им песня птицы Джабджаб
И скрепляет их дружбу навек.

Fit the Sixth THE BARRISTER’S DREAM

ПРИСТУП ШЕСТОЙ. СОН АДВОКАТА

They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.

But the Barrister, weary of proving in vain
That the Beaver’s lace-making was wrong,
Fell asleep, and in dreams saw the creature quite plain
That his fancy had dwelt on so long.

He dreamed that he stood in a shadowy Court,
Where the Snark, with a glass in its eye,
Dressed in gown, bands, and wig, was defending a pig
On the charge of deserting its sty.

The Witnesses proved, without error or flaw,
That the sty was deserted when found:
And the Judge kept explaining the state of the law
In a soft under-current of sound.

The indictment had never been clearly expressed,
And it seemed that the Snark had begun,
And had spoken three hours, before any one guessed
What the pig was supposed to have done.

The Jury had each formed a different view
(Long before the indictment was read),
And they all spoke at once, so that none of them knew
One word that the others had said.

“You must know -” said the Judge: but the Snark exclaimed
“Fudge!” That statute is obsolete quite!
Let me tell you, my friends, the whole question depends
On an ancient manorial right.

“In the matter of Treason the pig would appear
To have aided, but scarcely abetted:
While the charge of Insolvency fails, it is clear,
If you grant the plea ‘never indebted.’

“The fact of Desertion I will not dispute;
But its guilt, as I trust, is removed
(So far as related to the costs of this suit)
By the Alibi which has been proved.

“My poor client’s fate now depends on your votes.”
Here the speaker sat down in his place,
And directed the Judge to refer to his notes
And briefly to sum up the case.

С наперстком и рвеньем искали его,
Искали с надеждой и вилкой,
И акциями устрашали его,
Манили улыбкой и мылом.

Адвокат, утомясь от напрасных хлопот,
Не найдя в тетиве криминал,
Задремал, и явился во сне ему тот,
Кто все мысли его занимал.

Снился суд: обвиняется хряк-дезертир,
Самовольно оставивший хлев.
Нормы права и свода законов статьи
Разъясняет судья нараспев.

Снарк - защитник: с моноклем в глазу, в парике,
В черной мантии - весь во вниманьи.
Подтверждалось, что точно - оставлен был хлев
По свидетельским всем показаньям.

Обвинение четко еще не звучало,
А уж Снарк в обсужденье вступил;
Говорил три часа, но понятней не стало,
Что же, собственно, хряк совершил.

У присяжных сложились различные мненья
(Раньше, чем обвиненье прочли),
И они говорили все одновременно
И друг друга понять не могли.

Чуть судья рот раскрыл, Снарк его перебил:
"Чушь!" Отжившие пункты устава!
В этом деле сполна все основано на
Древних нормах поместного права.

В совершеньи измены замешан еще
Соучастник, хоть и не пособник;
Но вопрос о банкротстве удачно решен:
Признан хряк неплатежеспособным.

Самый факт дезертирства я не отрицаю,
Но, судебных издержек касаясь,
Полагаю - вина здесь и не возникает,
Четким алиби опровергаясь.

Вам, однако, теперь его участь решать!
На Жюри полагаясь всецело,
Предлагаю судье свой конспект пролистать
И суммировать факты по делу".

But the Judge said he never had summed up before;
So the Snark undertook it instead,
And summed it so well that it came to far more
Than the Witnesses ever had said!

When the verdict was called for, the Jury declined,
As the word was so puzzling to spell;
But they ventured to hope that the Snark wouldn’t mind
Undertaking that duty as well.

So the Snark found the verdict, although, as it owned,
It was spent with the toils of the day:
When it said the word “GUILTY!” the Jury all groaned,
And some of them fainted away.

Then the Snark pronounced sentence, the Judge being quite
Too nervous to utter a word:
When it rose to its feet, there was silence like night,
And the fall of a pin might be heard.

“Transportation for life” was the sentence it gave,
“And then to be fined forty pound.”
The Jury all cheered, though the Judge said he feared
That the phrase was not legally sound.

But their wild exultation was suddenly checked
When the jailer informed them, with tears,
Such a sentence would have not the slightest effect,
As the pig had been dead for some years.

The Judge left the Court, looking deeply disgusted:
But the Snark, though a little aghast,
As the lawyer to whom the defense was entrusted,
Went bellowing on to the last.

Thus the Barrister dreamed, while the bellowing seemed
To grow every moment more clear:
Till he woke to the knell of a furious bell,
Which the Bellman rang close at his ear.

Но судья не суммировал раньше совсем,
Так что Снарк стал вести заседанье,
И, суммировав, он получил больше, чем
Содержалось во всех показаньях.

Но Жюри отказалось вердикт выносить -
Не сильны, дескать, в правописаньи -
И решили для верности Снарка просить
На себя взять и это заданье.

Снарк, хоть очень устал, согласился и встал,
Объявляя: "Виновен!", и в зале
Все, включая Жюри, стон сдержать не могли,
А иные сознанье теряли.

Дальше Снарк за судью выносил приговор
(Тот, в расстройстве, не мог говорить).
Стало тихо - так, что можно было на спор
Звук паденья иглы уловить.

"Изгнанье пожизненно,- Снарк зачитал,-
А затем штраф на сорок пять фунтов!"
Весь зал ликовал, хоть судья указал
На нечеткость последнего пункта.

Но восторг их умерил немного тюремщик,
Заявив со слезами в глазах,
Что такой приговор не применишь к умершим,
А хряк умер полгода назад.

Судья уходил бесконечно сердитый,
Ну а Снарк, хоть по правде сказать,
И смущен, как юрист, представлявший защиту,
Продолжал благодушно ворчать.

Адвокату казалось, что ворчанье менялось,
Становясь нестерпимым для слуха.
Наконец, он вскочил - шеф его разбудил
Колокольным трезвоном над ухом.

Fit the Seventh THE BANKER’S FATE

ПРИСТУП СЕДЬМОЙ. СУДЬБА БАНКИРА

They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.

And the Banker, inspired with a courage so new
It was matter for general remark,
Rushed madly ahead and was lost to their view
In his zeal to discover the Snark.

But while he was seeking with thimbles and care,
A Bandersnatch swiftly drew nigh
And grabbed at the Banker, who shrieked in despair,
For he knew it was useless to fly.

He offered large discount—he offered a cheque
(Drawn “to bearer”) for seven-pounds-ten:
But the Bandersnatch merely extended its neck
And grabbed at the Banker again.

Without rest or pause—while those frumious jaws
Went savagely snapping around-
He skipped and he hopped, and he floundered and flopped,
Till fainting he fell to the ground.

The Bandersnatch fled as the others appeared
Led on by that fear-stricken yell:
And the Bellman remarked “It is just as I feared!”
And solemnly tolled on his bell.

He was black in the face, and they scarcely could trace
The least likeness to what he had been:
While so great was his fright that his waistcoat turned white-
A wonderful thing to be seen!

To the horror of all who were present that day.
He uprose in full evening dress,
And with senseless grimaces endeavoured to say
What his tongue could no longer express.

Down he sank in a chair—ran his hands through his hair—
And chanted in mimsiest tones
Words whose utter inanity proved his insanity,
While he rattled a couple of bones.

“Leave him here to his fate—it is getting so late!”
The Bellman exclaimed in a fright.
“We have lost half the day. Any further delay,
And we sha’nt catch a Snark before night!”.

С наперстком и рвеньем искали его,
А также с надеждой и вилкой,
И акциями устрашали его,
Манили улыбкой и мылом.

Тут Банкир неожиданно всех удивил -
Необычной охвачен отвагой,
С сумасшедшим азартом вперед поспешил
И исчез за скалою в овраге.

Но пока он с надеждой и вилкой искал,
Бандерснэтч его злобный настиг,
И в отчаяньи в голос Банкир закричал,
Понимая - уже не спастись.

Предложил ему вексель и чек на семь фунтов,
Как положено - на предъявителя.
Бандерснэтч, поглазев на Банкира с минуту,
Попытался зубами схватить его.

И он бился и рвался, спотыкался, метался
Перед жуткой хватающей пастью;
Наконец, от движенья в полном изнеможеньи
Он упал, ко всему безучастен.

Бандерснэтч убежал, испугавшись толпы,
Как на крик экипаж весь собрался.
Капитан, звякнув в колокол, молвил: "Увы!
Как раз этого я и боялся!"

Так велик был испуг, что несчастный их друг
Стал совсем на себя не похож.
Ладно - сам поседел, но жилет - побелел!
В чем тут дело, не сразу поймешь.

С почерневшим, застывшим в гримасе лицом
Во весь рост он, шатаясь, поднялся,
Напряженно пытаясь сказать обо всем,
Но язык ему не подчинялся.

Он свалился на стул, головою мотнул
И бубнил самым мимзистным тоном
Столь бессвязные фразы, что подумалось сразу
О рассудке его поврежденном.

"Вы оставьте его,- шеф вскричал,- одного
Уже поздно становится очень.
Если мешкать опять - не успеем поймать,
Чего доброго, Снарка до ночи".

Fit the Eighth THE VANISHING

ПРИСТУП ВОСЬМОЙ. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

They sought it with thimbles, they sought it with care;
They pursued it with forks and hope;
They threatened its life with a railway-share;
They charmed it with smiles and soap.

They shuddered to think that the chase might fail,
And the Beaver, excited at last,
Went bounding along on the tip of its tail,
For the daylight was nearly past.

“There is Thingumbob shouting!” the Bellman said,
“He is shouting like mad, only hark!
He is waving his hands, he is wagging his head,
He has certainly found a Snark!”

They gazed in delight, while the Butcher exclaimed
“He was always a desperate wag!”
They beheld him—their Baker—their hero unnamed—
On the top of a neighbouring crag.

Erect and sublime, for one moment of time.
In the next, that wild figure they saw
(As if stung by a spasm) plunge into a chasm,
While they waited and listened in awe.

“It’s a Snark!” was the sound that first came to their ears,
And seemed almost too good to be true.
Then followed a torrent of laughter and cheers:
Then the ominous words “It’s a Boo-”

Then, silence. Some fancied they heard in the air
A weary and wandering sigh
That sounded like “-jum!” but the others declare
It was only a breeze that went by.

They hunted till darkness came on, but they found
Not a button, or feather, or mark,
By which they could tell that they stood on the ground
Where the Baker had met with the Snark.

In the midst of the word he was trying to say,
In the midst of his laughter and glee,
He had softly and suddenly vanished away—
For the Snark was a Boojum, you see.

Искали с наперстком и рвеньем его,
А также с надеждой и вилкой,
И акциями устрашали его,
Манили улыбкой и мылом.

Было страшно поверить в тщету всех затей,
Даже Бобр, возбудясь в этот раз,
Пустился вприпрыжку верхом на хвосте,
Ибо день почти вовсе погас.

Шеф сказал: "Вон наш Как-Бишь-Его нам кричит!
На соседнем отроге, у скал.
Машет как заведенный, как дик его вид.
Не иначе - он Снарка сыскал!"

Во всеобщем восторге Мясник прошептал:
"Он всегда был мужик заводной..."
Все глядели на кряж, где их Пекарь стоял,
Скромный их безымянный герой.

Во весь рост, напряжен, на мгновение он
Как застыл, а мгновеньем спустя
Он руками всплеснул и в ущелье нырнул,
В ожидание всех приведя.

"Это Снарк!"- донеслось, повторенное эхом,
Завершая нелегкий их путь.
Дальше целый поток восклицаний и смеха
И зловещий рефрен: "Это Бу..."

Тишина... В ней иные из них уловили,
Будто кто-то устало вздохнул:
"Джум..."; однако другие решили -
Это ветер в ущелье шумнул.

Обыскав дотемна все вокруг, не нашли
Ни клочка, ни единой приметы,
Чтобы смочь указать тот кусочек земли,
На котором их друг Снарка встретил.

Посредине тех слов, что хотел он сказать,
Посреди торжества и восторга
Он спокойно на месте исчез без следа -
Снарк был Буджумом, как ни прискорбно.